House of Garrard

Проза vs поэзия: Акунин vs Гандлевский

Разговор о том, как в написании романов помогает попса, а созданию стихов способствует Лев Толстой

Проза vs поэзия: Акунин vs Гандлевский

На прошлой неделе в стенах Королевского колледжа Лондона состоялась встреча Бориса Акунина с известным российским поэтом и эссеистом, лауреатом множества престижных литературных премий Сергеем Гандлевским.

Поэзия Сергея Гандлевского до середины 80-х выходила за пределами СССР в эмигрантских публикациях, а также в самиздате литературной группы «Московское время». С конца 80-х произведения автора появились в России. Как говорит сам поэт, он работает в стиле «критического сентиментализма». В творчестве Гандлевского есть и проза: сборник рассказов «Очарованный остров. Новые сказки об Италии», повесть «Трепанация черепа» и другое.

 «Коммерсантъ UK» пересказывает самое интересное из того, о чем беседовали гости в рамках проекта компании Bird & Carrot «Подслушанный разговор».

Об антологии поэзии​

Борис Акунин начал с упоминания первой японской антологии поэзии XIII века, которая называлась «100 стихов и сто поэтов». «Если представить себе такую же антологию в России, интересно, что из этого получится?» — задал он свой первый вопрос.

Г.: «Такая же методика была у Олега Чухонцева (поэт и переводчик — прим. ред.). На мой взгляд, это варварский и свирепый замысел, противоречащий самому существу поэзии, ведь она не является сводом законов, а представляет собой живой человеческий голос. Каждое стихотворение сродни посланию, письму в бутылке, за которым стоит определенная личность, но вместе с тем нам хочется узнать, что было до и после, поэтому 100 стихов — это довольно жесткий принцип отбора».

О вдохновении и творчестве на заказ

Борис Акунин напомнил, что есть четыре вида художественного текста: поэзия, проза, беллетристика и эссеистика. Оба собеседника прекрасно владеют тремя стилями, и не удивительно, что писателю не подвластна поэзия, а поэту — беллетристика. «Я пишу эссе, когда владею вопросом и знаю ответы. Проза помогает, когда я описываю ситуацию, в которой еще не разобрался и через тексты пытаюсь найти те самые ответы. Беллетристика же нужна, когда у меня есть история, которой я хочу заинтересовать публику. Что толкает тебя на создание своих произведений в жанре поэзии?» — спросил Акунин.

Для Гандлевского ключевую роль играет интонация: «Когда я могу промычать стихотворение, то начинаю подбирать слова. Чтобы соблюсти эту интонацию, я готов беспринципно поменять весь сюжет стихотворения». Борису Акунину это тоже оказалось знакомо. У него есть даже фонотека, которая помогает настроиться на нужный лад, а среди композиций есть как классика, так и русская попса. Например, чтобы написать про безнадежную любовь, он может поставить определенную композицию и таким образом войти в нужное состояние. 

«У меня не так, что захотел настроиться — и послушал грустную музыку», — сказал Сергей Гандлевский. Он отчетливо помнит, что и как делал, когда «натыкался» на вдохновение для каждого своего стиха: какой хлеб покупал в тот момент, куда шел и прочее. «Видимо, происходит какая-то вспышка... Например, стихотворение “Старый князь, позови Андрюшу” началось с Толстого, когда я перечитывал “Войну и мир”». 

А.: «Ты как-то сказал, что в своих отношениях со стихами чувствуешь себя девушкой во время белого танца». 

Г.: «Нет-нет! Я как раз говорил, что ощущаю себя не очень красивой девушкой, которая стоит в углу и ждет, когда ее пригласят, и каждый раз, когда это происходит, очень радуюсь, но не знаю, обратят ли на меня внимание еще раз». 

А.: «Когда приглашают на танцы, кавалеры бывают разные! Кто-то лучше танцует, кто-то хуже…»

Г.: «Да, но здесь я совершенно безволен. Во мне тоже есть жизненный фатализм, особенно в вопросах литературы».

А.: «А как обстоят дела с творчеством на заказ?»

Г.: «Я могу написать по заданию на четыре с минусом, но оно никому не нужно будет. Именно поэтому я никогда не завожу музыку, для меня это так же бессмысленно, как ездить в дом отдыха в надежде на сильную любовь. Максимум, что там можно найти — это приключение».   

Об «уместности» поэзии​

По просьбе собеседника Сергей Гандлевский зачитал одно из ранних, но уже осознанных и зрелых своих стихотворений «Музыка издалека», которое написал в 1973 году в возрасте 21 года. За ним последовало произведение «Сказка» с ненормативной лексикой, которая ввела в замешательство, видимо, забывшую русский мат лондонскую публику. «Жалко, что такое в учебник не включат», — резюмировал Борис Акунин.

Из этого возникла тема об уместности той или иной лексики в поэзии. «Вообще бывает, что, когда поэт использует совершенно затасканные некрасивые слова, например «Хабибуллин в х/б б/у» (фраза из стихотворения С. Гандлевского — прим. ред.), это трогает читателя», — сказал Борис Акунин и в качестве примера прочитал стихотворение Владимира Гандельсмана «Воскрешение матери». 

Г.: «Это очень сильная иллюстрация того, что в искусстве называется уместностью.

Слово “роза” не лучше слова “дерьмо”, все зависит от того, насколько кстати они употребляются. Гандельсман просто обвел рамкой нашу бытовую речь: знакомые всем материнские нотации и сентенции оказались лирическими стихами замечательной силы».

О консервативности поэзии и тяге прозаиков к новизне​

По мнению Бориса Акунина, прозаики чаще используют новые темы, а поэты пишут об одном и том же. Он зачитал два стихотворения: Гандлевского «Когда я жил на этом свете...» и «Эпитафию» Жерара де Нерваля, начинающуюся со слов «Он прожил жизнь свою то весел, как скворец…». «Что ж, не имеет значения, что об этом уже писали?!» — воскликнул писатель. «В поэзии важно не содержание, а настроение. Это как отказаться качаться на качелях, потому что на них уже катались другие. То есть главное — ощущение, — парировал Гандлевский. — Проза же подобна снегоочистителю, поэтому мы и снисходительны к ней. Я сажусь в электричку, и мне надо скоротать время, поэтому я открываю новеллу или рассказ, а читать поэзию просто так нельзя. Получится пустая трата времени».

Про поэзию ХХ века

О поэзии невозможно говорить, не вспомнив великих поэтов Серебряного века.

В царской России, по словам Акунина, была иерархия лириков: великий поэт, выдающийся, известный и так далее. Писатель попросил Сергея Гандлевского назвать тех авторов, которые, c его точки зрения, являются переоцененными или недооцененными.

Поэт сначала хотел «отделаться» политкорректной фразой: «Я не соглашусь с постановкой вопроса, ибо поэзия — это не спорт!», но потом все же признался: «Я не очень люблю Пастернака и этих двух женщин [Цветаева и Ахматова]».

А. (улыбаясь): «Две женщины — это Барто и Алигер?»

Г.: «Мне кажется, что незаслуженно не очень широко известен Ходасевич. Одно его стихотворение “Люблю людей, люблю природу, / Но не люблю ходить гулять, / И твердо знаю, что народу / Моих творений не понять” чего стоит! Мне кажется, что в XX столетии авторитеты всплывали совсем неестественно. Так, у нас одновременно печатались и Лесков, и Платонов, что давало весьма превратное представление о литературе».

А.: «А как ты относишься к Блоку? Я открыл недавно и понял, что он меня раздражает».

Г.: «Мне хочется, несмотря на всю условность нашего разговора, сделать ответы пообъемнее. Скажу так: от обычного поэта всегда остается 10–15 стихов. Совсем другое дело, если мы рассматриваем Пушкина. Для меня он гений, то есть в числе тех людей, которые делали что-то за пределами возможностей. Смешно, что до сих пор гадают, был ли Шекспир, но мы-то знаем, что Пушкин точно существовал». 

О фольклоре​

В ходе разговора Сергей Гандлевский признался, что хотел бы, чтобы его лирика стала народной: «Например, для меня творчество Александра Галича — это совершенно фольклорная песня. И я был бы действительно рад, если бы мои стихи напевали даже без упоминания моей фамилии. Для меня как поэта это была бы высокая похвала».

И напоследок​

Отвечая на вопросы зрителей, оба гостя признались, что не читают современную литературу: «Раньше, до 1999 года, я знал, что происходит в литературе, мне платили зарплату за такую работу, но вот уже 20 лет я ничего не читаю, так как мне это вредно», — сказал Акунин. 

Говоря о «моральных маяках», поэт отметил: «Для нас большая драма, что Пушкин умер так рано. Думаю, он был бы отличным стариком, потому что ни Толстой, ни Достоевский, увы, не являются примерами для подражания. В этом смысле мы обделены и не знаем, на кого равняться в старости».

Мария Разумова, Марианна Моденова

Подписывайтесь на нашу рассылку
Хотите получать главные новости недели в одном письме?
Подписывайтесь на нашу рассылку

Вам может быть интересно

Все актуальные новости недели одним письмом

Получайте свежие новости от «Коммерсантъ UK» по электронной почте

Close

Все актуальные новости недели одним письмом

Получайте свежие новости от «Коммерсантъ UK» по электронной почте